| |
| |
|
17 апреля 2009 14  Елена ХАНГА: ВАЖНО НАСТРОЕНИЕ, АУРА, В КОТОРОЙ ТЫ ЖИВЕШЬ. Текст Лора Львович— Елена, расскажите об истории своей квартиры.
— Наша квартира расположена в доме, построенном в начале ХХ века на одной из центральных улиц Москвы. Конечно, квартира долгое время была коммунальной, здесь жило много людей. Когда мой муж сюда въезжал, хотел восстановить эту квартиру в том самом виде, в котором она проектировалась. Как известно, такие квартиры часто перестраивали под «коммуналки». Муж нашел чертежи архитектора, чтобы по мере возможности увидеть квартиру именно такой, какой она была когда-то. Удалось восстановить не только планировку, но и паркет, мы сберегли «родные» для этой квартиры двери и даже не меняли оконные рамы.
— Говорят, что в старых домах — особая аура, накопившая за годы чужие эмоции, чувства…
— Привидений здесь нет, я не видела, совершенно точно…(улыбается). Старые дома с их высокими потолками, большими окнами — это особые ощущения. Раньше знали, как строить, чтобы было удобно жить. Мы, например, сохранили оригинальные окна, а ведь живем на оживленной улице. Тем не менее сумасшедшего движения не слышно, лишь иногда пробивается сирена, так от этого никакой пластиковый пакет не защитит.
— Ваше детство прошло в «хрущевке» из силикатного кирпича, а потом, конечно, вы жили в других домах?
— Да, мы жили с мамой в «хрущевке», в Черемушках. Оттуда перебирались также в дома эконом-класса. А потом я переехала в Америку.
— В нашей прессе часто ругают американские дома, так как в США нет таких высоких требований к капитальному строительству, как в России.
— Я же не эксперт, чтобы оценивать дома в США! В Америке есть разный уровень жилья, бывают дорогие дома, бывают — эконом-класса или даже попроще. Все зависит от того, какой класс жилья вы можете выбирать для себя. Конечно, уютнее в старых домах, как здесь у нас. Может быть, кому-то кажутся намного привлекательнее ультрасовременные дома, когда все сверкает металлом и стеклом... Но мне ближе скрип старых дверей.
— Есть ли в этом смысл — беречь старые вещи? Или сегодня полезнее культура мегамоллов, позволяющая купить в один день весь интерьер — от мебели до сувениров?
— Одна позиция другую не исключает. Тем не менее, конечно, приятно сохранять семейную мебель, вещи своих близких. Мне мой папа подарил африканский стул, когда я была маленькой девочкой. И вот уже прошли годы, а этот стул до сих пор со мной. Можно жить в совершенно современной квартире, но украсить дом старым патефоном, который именно в вашей семье сохранился со времен войны. Это как женские украшения. Я не очень люблю современные украшения, зато дорожу старыми. Вот колечко, которое мне мама подарила, когда мне было всего 17 лет. Оно всегда со мной и создает особое настроение. Я вообще каждый день ношу только два кольца: то, которое подарила мама, и то, которое подарил мне муж. У меня есть друзья, которые занимаются ювелирными изделиями, мы много путешествуем, можно было бы покупать очень красивые и модные украшения, но ближе к сердцу всегда то, что мне лично подарено.
— У вас такое неожиданное отношение к комфорту, к вещам, к украшениям…
— Я уверена, что главное в жизни — это настроение. На самом деле не важна объективная реальность. Важно настроение, аура, в которой ты живешь. Ты можешь сам себе придумать свою жизнь. Можно придумать то, что не имеет никакого отношения к реальности, и тебе будет хорошо.
— Где в вашем доме обычно появляется такой «очаг настроения»? Как вы сами организуете свое пространство?
— В Нью-Йорке я жила, как на вокзале, была не обременена ни вещами, ни квартирой, ни обязательствами. В том возрасте мне казалось, что это самый комфортный образ жизни. Наверное, так живут настоящие разведчики или путешественники, которые должны быть мобильными, способными в любой момент подняться и уехать.
Как только начинаешь обживаться, обрастать вещами, включая и отношения, все, «разведчик» обречен на провал, а «путешественник» будет ездить только на дачу. В этом смысле я старалась ничего такого не покупать, чтобы я могла в любой момент уехать и все бросить без оглядки. Поэтому мебель в моей нью-йоркской квартире была такая, что я легко с ней рассталась. У меня была плетеная легкая мебель из ротанга. Всю мою обстановку можно было подхватить и легко и быстро переезжать с квартиры на квартиру.
Единственным украшением моего жилища на тот момент являлась коллекция шляп. Вот собственно и все: в моей первой «самостоятельной» квартире очага как такового не было, гнезда я не вила. Было просто место, куда я приходила отдохнуть, «почистить перышки». По обстановке квартиры можно было сразу понять, что здесь живет молодая легкомысленная девушка без всяких обязательств.
А здесь уже семейный дом, дом моего мужа. Он ревностно относится к книгам, которые покупает, тщательно выбирает мебель. Он очень осторожен, приглашая людей в наш дом. Мы, конечно, встречаем гостей, отмечаем семейные события, но все это без излишней открытости. Кроме книг, Игорь собирает старые фотографии. Стены в коридоре полностью увешаны фотографиями старой Москвы. Муж очень любит московские переулки, старые дома.
— Обычно женщины очень серьезно относятся к оборудованию кухни… Что вы переделывали здесь на свой вкус? Какие-то были противоречия с мужем?
— Не было никаких противоречий, я въехала в дом мужа и приняла его правила. Началась семейная жизнь, и я вообще растворилась и в муже, и в доме. Менять мне ничего не хотелось.
Но все же… У мужа был кабинет, в котором он работал. Так получилось, что я выбрала именно эту комнату в качестве спальни нашей дочери. Муж, конечно, в начале противился, потому что я покушалась на самое главное в его жизни — кабинет!
«Это временно», — сказала я. Он успокоился. Главное — мужчину успокоить. А что такое временно? И вот кроватка стала побольше, потом еще больше… Надо уже книжки покупать. Прошу мужа: давай освободим полочку. Как освободим полочку? «Так всего же одну», — объясняю. Вот так, постепенно, полочка за полочкой, кабинет папы превратился в детскую комнату.
— Хотелось ли вам создать ребенку особое развивающее пространство? Использовать современные разработки?
— Мой муж — сторонник классики. Поэтому никакие откуда-то выезжающие трансформеры, свисающие с потолка канаты — ничего подобного не вписалось бы в нашу квартиру. Книжные шкафы в кабинете, где появилась детская кроватка, стояли очень старые, в них хранились старые книжки — в этом есть своя прелесть, и речи не было о том, чтобы кардинально изменить пространство.
Теперь у дочери есть своя комната. Она сама развешивает у себя какие-то непонятные плакаты — то кукла Барби, то еще какие-то парни — современные певцы. Я бы выбросила такой плакат, но она восхищается кумиром, которым восхищается весь ее класс. Я не буду ей ничего диктовать: пусть сама сравнивает и выбирает.
СПРАВКА: Елена Ханга — журналистка, телеведущая. Окончила факультет журналистики МГУ, работала в газете «Московские новости». Сотрудничала с программой «Взгляд». Была ведущей программы НТВ «Про это». Затем — одна из ведущих программы «Принцип Домино».
В 90-х жила в США. В 1992 году на грант благотворительного Фонда Рокфеллера выпустила автобиографическую книгу «Душа в душу. История черной русско-американской семьи. 1865-1992» (The Story of a Black Russian American Family. 1865-1992). Для российского издательства «Вагриус» подготовила книгу под названием «Про все». В издательстве «АСТ» вышла книга «Третье пророчество» в соавторстве с Олегом Вакуловским, издательство «АСТ»
Отрывок из книги Елены ХАНГИ «ПРО ВСЕ»:
— Я выросла в Москве и никогда не слышала американского выражения «плавильный котел». Это словосочетание словно специально придумано для меня, потому что я — черная русская, родившаяся и выросшая в Советском Союзе. Во мне «сплавились» не только разные расы, но и культуры.
Мои дедушка и бабушка — американские идеалисты, черный и белая, приехали в Советский Союз в тридцатых годах с надеждой построить справедливое общество. И хотя время доказало трагическую ошибочность этого революционного эксперимента, я не могу бросить камень в их огород: они надеялись реализовать свою мечту о расовом и экономическом равенстве. Один из моих прадедушек родился в рабстве, второй был польским евреем из Варшавы, который эмигрировал в Соединенные Штаты перед первой мировой войной.
Хиллард Голден после гражданской войны стал одним из крупнейших афроамериканских землевладельцев в округе Язу, штат Миссисипи, а Исаак Бялик преподавал в еврейской школе и работал на одной из нью-йоркских фабрик по пошиву верхней одежды. У моих прадедов была одна общая черта: оба были глубоко религиозными людьми, Хиллард — проповедником-методистом, Исаак — раввином в Варшаве.
Я не погрешу против истины, сказав, что только в Америке в двадцатых годах могли встретиться дети столь разных семей. Эти дети, мой чернокожий дед и белая бабушка, вступили в только что созданную Американскую коммунистическую партию и встретились в нью-йоркской тюрьме в 1928 году после профсоюзной демонстрации. Оливер Голден и Берта Бялик полюбили друг друга, презрев недовольство бабушкиной семьи (большинство родственников перестали с ней разговаривать) и величайшее табу Америки (тогда межрасовые браки были, мягко говоря, не в чести).
В 1931 году Оливер и Берта покинули Соединенные Штаты, чтобы помочь в строительстве нового общества в Советском Союзе. Моего деда, профессионального агронома, направили в советскую Республику Узбекистан организовывать промышленное производство хлопка. Мои дедушка и бабушка намеревались вернуться в Соединенные Штаты, они подписали обычные рабочие контракты с советским правительством, но передумали после рождения моей матери.
Оливер и Берта назвали свою дочь Лией. Конечно, ей больше подходило бы имя Тигровая Лия. Моя мать выросла в высокую, красивую женщину с нежно-шоколадной кожей и светло-коричневыми глазами. В тогдашней Америке ей, полукровке, пришлось бы нелегко как среди белых, так и среди черных.
И мои бабушка с дедушкой не видели места для своей семьи в сегрегированной Америке конца тридцатых годов. Разумеется, кое-где смешанные пары терпели, в богемной среде Гринвич-Виллидж или в некоторых кварталах Гарлема. Но как мой дед мог содержать там семью? Он был агрономом, а не поэтом или художником. Работу он мог найти только на Юге или Среднем Западе, но черный не мог приехать туда с белой женой: его бы тут же линчевали.
Поэтому дедушка и бабушка остались в Советском Союзе, а история моей семьи стала неотъемлемой частью истории советского народа. И лишь после 1985 года, когда Михаил Горбачев положил начало эре гласности, у нас появилась возможность восстановить контакты с родственниками, оставшимися в Америке.
«Один ее прадед по матери был афроамериканским баптистским проповедником, другой — ортодоксальным раввином в Варшаве. Дед по отцу — имамом суннитского толка на Занзибаре. Сплетенные силовые линии трех мировых религий, пронизывающие три континента, и обусловили, вероятно, то магнитное поле, которое сорвало ее однажды с места и швырнуло через океан на поиски своих генетических и духовных корней.
… Вместо перечня жизненных успехов мы раскрываем журналистскую исповедь, дневник беспокойной души, полный непрестанных силлогизмов о природе человеческого отчуждения, нетерпимости и малодушия.
… Шокирует и раскрывающийся истинный образ живой, не экранной Лены Ханги. Мы знали ее как решительного и жесткого журналюгу, светскую львицу и вдруг видим перед собой скромное дитя российской интеллигенции, до недавних лет едва ли не «синего чулка».
Игорь СИД, рецензия на книгу Елены Ханги «Про все».
.
|
| |
|
|
|
|
|
|
